Русские сказки
 
   Главная - Михаил Салтыков-Щедрин - МЕДВЕДЬ НА ВОЕВОДСТВЕ
  

Михаил Салтыков-Щедрин



Михаил Салтыков-Щедрин

Биография

МЕДВЕДЬ НА ВОЕВОДСТВЕ

    Злодейства крупные и серьезные нередко именуются блестящими и, в
    качестве таковых, заносятся на скрижали Истории. Злодейства же малые и
    шуточные именуются срамными, и не только Историю в заблуждение не вводят,
    но и от современников не получают похвалы.
    
    
     I. ТОПТЫГИН 1-й
    
     Топтыгин 1-й отлично это понимал. Был он старый служака-зверь, умел
    берлоги строить и деревья с корнями выворачивать; следовательно, до
    некоторой степени и инженерное искусство знал. Но самое драгоценное
    качество его заключалось в том, что он во что бы то ни стало на скрижали
    Истории попасть желал, и ради этого всему на свете предпочитал блеск
    кровопролитий. Так что об чем бы с ним ни заговорили: об торговле ли, о
    промышленности ли, об науках ли - он все на одно поворачивал:
    "Кровопролитиев... кровопролитиев... вот чего нужно!"
     За это Лев произвел его в майорский чин и, в виде временной меры,
    послал в дальний лес, вроде как воеводой, внутренних супостатов усмирять.
     Узнала лесная челядь, что майор к ним в лес едет, и задумалась. Такая в
    ту пору вольница между лесными мужиками шла, что всякий по-своему норовил.
    Звери - рыскали, птицы - летали, насекомые - ползали; а в ногу никто
    маршировать не хотел. Понимали мужики, что их за это не похвалят, но сами
    собой остепениться уж не могли. "Вот ужо приедет майор, - говорили они, -
    засыплет он нам - тогда мы и узнаем, как Кузькину тещу зовут!"
     И точно: не успели мужики оглянуться, а Топтыгин уж тут как тут.
    Прибежал он на воеводство ранним утром, в самый Михайлов день, и сейчас же
    решил: "Быть назавтра кровопролитию". Что заставило его принять такое
    решение - неизвестно: ибо он, собственно говоря, не был зол, а так,
    скотина.
     И непременно бы он свой план выполнил, если бы лукавый его не попутал.
     Дело в том, что, в ожидании кровопролития, задумал Топтыгин именины
    свои отпраздновать. Купил ведро водки и напился в одиночку пьян. А так как
    берлоги он для себя еще не выстроил, то пришлось ему, пьяному, среди
    полянки спать лечь. Улегся и захрапел, а под утро, как на грех, случилось
    мимо той полянки лететь Чижику. Особенный это был Чижик, умный: и ведерко
    таскать умел, и спеть, по нужде, за канарейку мог. Все птицы, глядя на
    него, радовались, говорили: "Увидите, что наш Чижик со временем поноску
    носить будет!" Даже до Льва об его уме слух дошел, и не раз он Ослу
    говаривал (Осел в ту пору у него в советах за мудреца слыл): "Хоть одним
    бы ухом послушал, как Чижик у меня в когтях петь будет!"
     Но как ни умен был Чижик, а тут не догадался. Думал, что гнилой чурбан
    на поляне валяется, сел на медведя и запел. А у Топтыгина сон тонок. Чует
    он, что по туше у него кто-то прыгает, и думает: "Беспременно это должен
    быть внутренний супостат!"
     - Кто там бездельным обычаем по воеводской туше прыгает? - рявкнул он,
    наконец.
     Улететь бы Чижику надо, а он и тут не догадался. Сидит себе да дивится:
    чурбан заговорил! Ну, натурально, майор не стерпел: сгреб грубияна в лапу,
    да, не рассмотревши с похмелья, взял и съел.
     Съесть-то съел, да съевши спохватился: "Что такое я съел? И какой же
    это супостат, от которого даже на зубах ничего не осталось?" Думал-думал,
    но ничего, скотина, не выдумал. Съел - только и всего. И никаким родом
    этого глупого дела поправить нельзя. Потому что, ежели даже самую невинную
    птицу сожрать, то и она точно так же в майорском брюхе сгниет, как и самая
    преступная.
     - Зачем я его съел? - допрашивал сам себя Топтыгин, - меня Лев,
    посылаючи сюда, предупреждал: "Делай знатные дела, от бездельных же
    стерегись!" - а я, с первого же шага, чижей глотать вздумал! Ну, да
    ничего! первый блин всегда комом! Хорошо, что, по раннему времени, никто
    дурачества моего не видал.
     Увы! не знал, видно, Топтыгин, что в сфере административной
    деятельности первая-то ошибка и есть самая фатальная. Что, давши с самого
    начала административному бегу направление вкось, оно впоследствии все
    больше и больше будет отдалять его от прямой линии...
     И точно, не успел он успокоиться на мысли, что никто его дурачества не
    видел, как слышит, что скворка ему с соседней березы кричит:
     - Дурак! его прислали к одному знаменателю нас приводить, а он Чижика
    съел!
     Взбеленился майор; полез за скворцом на березу, а скворец, не будь
    глуп, на другую перепорхнул. Медведь - на другую, а скворка - опять на
    первую. Лазил-лазил майор, мочи нет измучился. А глядя на скворца, и
    ворона осмелилась:
     - Вот так скотина! добрые люди кровопролитиев от него ждали, а он
    Чижика съел!
     Он - за вороной, ан из-за куста заинька выпрыгнул:
     - Бурбон стоеросовый! Чижика съел!
     Комар из-за тридевять земель прилетел:
     - Risum teneatis, amici! [Возможно ли не рассмеяться, друзья! (лат.),
    из послания Горация Пизону и его сыновьям ("Наука поэзии")] Чижика съел!
     Лягушка в болоте квакнула:
     - Олух царя небесного! Чижика съел!
     Словом сказать, и смешно, и обидно. Тычется майор то в одну, то в
    другую сторону, хочет насмешников переловить, и все мимо. И что больше
    старается, то у него глупее выходит. Не прошло и часу, как в лесу уж все,
    от мала до велика, знали, что Топтыгин-майор Чижика съел. Весь лес
    вознегодовал. Не того от нового воеводы ждали. Думали, что он дебри и
    болота блеском кровопролитий воспрославит, а он на-тко что сделал! И куда
    ни направит Михаиле Иваныч свой путь, везде по сторонам словно стон стоит:
    "Дурень ты, дурень! Чижика съел!"
     Заметался Топтыгин, благим матом взревел. Только однажды в жизни с ним
    нечто подобное случилось. Выгнали его в ту пору из берлоги и напустили
    стаю шавок - так и впились, собачьи дети, и в уши, и в загривок, и под
    хвост! Вот так уж подлинно он смерть в глаза видел! Однако все-таки
    кой-как отбоярился: штук с десяток шавок перекалечил, а от остальных утек.
    А теперь и утечь некуда. Всякий куст, всякое дерево, всякая кочка, словно
    живые, дразнятся, а он - слушай! Филин, уж на что глупая птица, а и тот,
    наслышавшись от других, по ночам ухает: "Дурак! Чижика съел!"
     Но что всего важнее: не только он сам унижение терпит, но видит, что и
    начальственный авторитет в самом своем принципе с каждым днем все больше
    да больше умаляется. Того гляди, и в соседние трущобы слух пройдет, и там
    его на смех подымут!
     Удивительно, как иногда причины самые ничтожные к самым серьезным
    последствиям приводят. Маленькая птица Чижик, а такому, можно сказать,
    стервятнику репутацию навек изгадил! Покуда не съел его майор, никому и на
    мысль не приходило сказать, что Топтыгин дурак. Все говорили: "Ваше
    степенство! вы - наши отцы, мы - ваши дети!" Все знали, что сам Осел за
    него перед Львом предстательствует, а уж если Осел кого ценит - стало
    быть, он того стоит. И вот, благодаря какой-то ничтожнейшей
    административной ошибке, всем сразу открылось. У всех словно само собой с
    языка слетело: "Дурак! Чижика съел!" Все равно, как если б кто бедного
    крохотного гимназистика педагогическими мерами до самоубийства довел... Но
    нет, и это не так, потому что довести гимназистика до самоубийства - это
    уж не срамное злодейство, а самое настоящее, к которому, пожалуй,
    прислушается и История... Но... Чижик! скажите на милость! Чижик! "Этакая
    ведь, братцы, уморушка!" - крикнули хором воробьи, ежи и лягушки.
     Сначала о поступке Топтыгина говорили с негодованием (за родную трущобу
    стыдно); потом стали дразниться; сначала дразнили окольные, потом начали
    вторить и дальние; сначала птицы, потом лягушки, комары, мухи. Все болото,
    весь лес.
     - Так вот оно, общественное-то мнение что значит! - тужил Топтыгин,
    утирая лапой обшарпанное в кустах рыло, - а потом, пожалуй, и на скрижали
    Истории попадешь... с Чижиком!
     А История такое большое дело, что и Топтыгин, при упоминовении об ней,
    задумывался. Сам по себе, он знал об ней очень смутно, но от Осла слыхал,
    что даже Лев ее боится: "Не хорошо, говорит, в зверином образе на скрижали
    попасть!" История только отменнейшие кровопролития ценит, а о малых
    упоминает с оплеванием. Вот если б он, для начала, стадо коров перерезал,
    целую деревню воровством обездолил или избу у полесовщика по бревну
    раскатал - ну, тогда История... а впрочем, наплевать бы тогда на Историю!
    Главное, Осел бы тогда ему лестное письмо написал! А теперь, смотрите-ка!
    - съел Чижика и тем себя воспрославил! Из-за тысячи верст прискакал,
    сколько прогонов и порционов извел - и первым делом Чижика съел... ах!
    Мальчишки на школьных скамьях будут знать! И дикий тунгуз, и сын степей
    калмык - все будут говорить: "Майора Топтыгина послали супостата покорить,
    а он, вместо того. Чижика съел!" Ведь у него, у майора, у самого дети в
    гимназию ходят! До сих пор их майорскими детьми величали, а напредки
    проходу им школяры не дадут, будут кричать: "Чижика съел! Чижика съел!"
    Сколько потребуется генеральных крозопролитиев учинить, чтоб экую пакость
    загладить! Сколько народу ограбить, разорить, загубить!
     Проклятое то время, которое с помощью крупных злодеяний цитадель
    общественного благоустройства сооружает, но срамное, срамное, тысячекратно
    срамное то время, которое той же цели мнит достигнуть с помощью злодеяний
    срамных и малых!
     Мечется Топтыгин, ночей не спит, докладов не принимает, все об одном
    думает: "Ах, что-то Осел об моей майорской проказе скажет!"
     И вдруг, словно сон в руку, предписание от Осла: "До сведения его
    высокостепенства господина Льва дошло, что вы внутренних врагов не
    усмирили, а Чижика съели - правда ли?"
     Пришлось сознаваться. Покаялся Топтыгин, написал рапорт и ждет.
    Разумеется, никакого иного ответа и быть не могло, кроме одного: "Дурак!
    Чижика съел!" Но частным образом Осел дал виноватому знать (Медведь-то ему
    кадочку с медом в презент при рапорте отослал): "Непременно вам нужно
    особливое кровопролитие учинить, дабы гнусное оное впечатление
    истребить..."
     - Коли за этим дело стало, так я еще репутацию свою поправлю! - молвил
    Михаиле Иваныч и сейчас же напал на стадо баранов и всех до единого
    перерезал. Потом бабу в малиннике поймал и лукошко с малиной отнял. Потом
    стал корни и нити разыскивать, да кстати целый лес основ выворотил.
    Наконец забрался ночью в типографию, станки разбил, шрифт смешал, а
    произведения ума человеческого в отхожую яму свалил.
     Сделавши все это, сел, сукин сын, на корточки и ждет поощрения.
     Однако ожидания его не сбылись.
     Хотя Осел, воспользовавшись первым же случаем, подвиги Топтыгина в
    лучшем виде расписал, но Лев не только не наградил его, но собственнолапно
    на Ословом докладе сбоку нацарапал: "Не верю, штоп сей офицер храбр был;
    ибо это тот самый Таптыгин, который маво Любимова Чижика сиел!"
     И приказал отчислить его по инфантерии.
     Так и остался Топтыгин 1-й майором навек. А если б он прямо с
    типографий начал - быть бы ему теперь генералом.
    
    
     II. ТОПТЫГИН 2-й
    
     Но бывает и так, что даже блестящие злодеяния впрок не идут. Плачевный
    пример этому суждено было представить другому Топтыгину.
     В то самое время, когда Топтыгин 1-й отличался в своей трущобе, в
    другую такую же трущобу послал Лев другого воеводу, тоже майора и тоже
    Топтыгина. Этот был умнее своего тезки и, что всего важнее, понимал, что в
    деле административной репутации от первого шага зависит все будущее
    администратора. Поэтому, еще до получения прогонных денег, он зрело
    обдумал свой план кампании и тогда только побежал на воеводство.
     Тем не менее карьера его была еще менее продолжительна, нежели
    Топтыгина 1-го.
     Главным образом, он рассчитывал на то, что как приедет на место, так
    сейчас же разорит типографию: это и Осел ему советовал. Оказалось, однако
    ж, что во вверенной ему трущобе ни одной типографии нет; хотя же старожилы
    и припоминали, что существовал некогда - вон под той сосной - казенный
    ручной станок, который лесные куранты [газеты (от голл. - courant)]
    тискал, но еще при Магницком [М.Л.Магницкий (1778-1855), попечитель
    Казанского университета в последние годы царствования Александра I] этот
    станок был публично сожжен, а оставлено было только цензурное ведомство,
    которое возложило обязанность, исполнявшуюся курантами, на скворцов.
    Последние каждое утро, летая по лесу, разносили политические новости дня,
    и никто от того никаких неудобств не ощущал. Затем известно было еще, что
    дятел на древесной коре, не переставаючи, пишет "Историю лесной трущобы",
    но и эту кору, по мере начертания на ней письмен, точили и растаскивали
    воры-муравьи. И, таким образом, лесные мужики жили, не зная ни прошедшего,
    ни настоящего и не заглядывая в будущее. Или, другими словами, слонялись
    из угла в угол, окутанные мраком времен.
     Тогда майор спросил, нет ли в лесу, по крайней мере, университета или
    хоть академии, дабы их спалить; но оказалось, что и тут Магницкий его
    намерения предвосхитил: университет в полном составе поверстал в линейные
    батальоны, а академиков заточил в дупло, где они и поднесь в летаргическом
    сне пребывают. Рассердился Топтыгин и потребовал, чтобы к нему привели
    Магницкого, дабы его растерзать ("similia similibus curantur") [клин
    клином вышибают (лат.)], но получил в ответ, что Магницкий, волею божией,
    помре.
     Нечего делать, потужил Топтыгин 2-й, но в уныние не впал. "Коли душу у
    них, у мерзавцев, за неимением, погубить нельзя, - сказал он себе, - стало
    быть, прямо за шкуру приниматься надо!"
     Сказано - сделано. Выбрал он ночку потемнее и забрался во двор к
    соседнему мужику. По очереди, лошадь задрал, корову, свинью, пару овец, и
    хоть знает, негодяй, что уж в лоск мужичка разорил, а все ему мало
    кажется. "Постой, - говорит, - я у тебя двор по бревну раскатаю, навеки
    тебя с сумой по миру пущу!" И, сказавши это, полез на крышу, чтоб
    злодейство свое выполнить. Только не рассчитал, что матица-то гнилая была.
    Как только он на нее ступил, она возьми да и провались. Повис майор на
    воздухе; видит, что неминучее дело об землю грохнуться, а ему не хочется.
    Облапил обломок бревна и заревел.
     Сбежались на рев мужики, кто с колом, кто с топором, а кто и с
    рогатиной. Куда ни обернутся - кругом, везде погром. Загородки поломаны,
    двор раскрыт, в хлевах лужи крови стоят. А посреди двора и сам ворог
    висит. Взорвало мужиков.
     - Ишь, анафема! перед начальством выслужиться захотел, а мы через это
    пропадать должны! А ну-тко-то, братцы, уважим его!
     Сказавши это, поставили рогатину на то самое место, где Топтыгину
    упасть надлежало, и уважили. Затем содрали с него шкуру, а стерво вывезли
    в болото, где к утру его расклевали хищные птицы.
     Таким образом, явилась новая лесная практика, которая установила, что и
    блестящие злодейства могут иметь последствия не менее плачевные, как и
    злодейства срамные.
     Эту вновь установившуюся практику подтвердила и лесная История,
    присовокупив, для вящей вразумительности, что принятое в исторических
    руководствах (для средних учебных заведений издаваемых) подразделение
    злодейств на блестящие и срамные упраздняется навсегда и что отныне всем
    вообще злодействам, каковы бы ни были их размеры, присвояется наименование
    "срамных".
     По докладу о сем Осла Лев собственнолапно на одном нацарапал так: "О
    приговоре Истории дать знать майору Топтыгину 3-му: пускай
    изворачивается".
    
    
     III. ТОПТЫГИН 3-й
    
     Третий Топтыгин был умнее своих тезоименитых предшественников. "Дело-то
    выходит бросовое! - сказал он себе, прочитав резолюцию Льва, - мало
    напакостишь - поднимут на смех; много напакостишь - на рогатину
    поднимут... Полно, ехать ли уж?"
     Спрашивал он рапортом у Осла: "Ежели-де ни большие, ни малые злодеяния
    совершать не разрешается, то нельзя ли хоть средние злодеяния совершать?"
    - но Осел ответил уклончиво: "Все-де нужные по сему предмету указания вы
    найдете в Лесном уставе". Заглянул он в Лесной устав, но там обо всем
    говорилось: и о пушной подати, и о грибной, и об ягодной, даже об шишках
    еловых, а о злодеяниях - молчок! И затем, на все его дальнейшие докуки и
    настояния. Осел отвечал с одинаковою загадочностью: "Действуйте по
    пристойности!"
     - Вот до какого мы времени дожили! - роптал Топтыгин 3-й, - чин на тебя
    большой накладывают, а какими злодействами его подтвердить - не указывают!
     И опять мелькнуло у него в голове: "Полно, ехать ли?" - и если б не
    вспомнилось, какая уйма подъемных и прогонных денег для него в
    казначействе припасена, право, кажется, не поехал бы!
     Прибыл он в трущобы на своих на двоих - очень скромно. Ни официальных
    приемов не назначил, ни докладных дней, а прямо юркнул в берлогу, засунул
    лапу в хайло и залег. Лежит и думает: "Даже с зайца шкуру содрать нельзя -
    и то, пожалуй, за злодейство сочтут! И кто сочтет? добро бы Лев или Осел -
    это бы куда ни шло! - а то мужики какие-то. Да Историю еще какую-то нашли
    - вот уж подлинно ис-то-ри-я!!" Хохочет Топтыгин в берлоге, про Историю
    вспоминаючи, а на сердце у него жутко: чует он, что сам Лев Истории
    боится... Как тут будешь лесную сволочь подтягивать - и ума приложить не
    может. Спрашивают с него много, а разбойничать не велят! В какую бы
    сторону он ни устремился, только что разбежится - стой, погоди! не в свое
    место заехал! Везде "права" завелись. Даже у белки, и у той нынче права!
    Дробину тебе в нос - вот какие твои права! У _них_ - права, а у него,
    вишь, обязанности! Да и обязанностей-то настоящих нет - просто пустое
    место! _Они_ - друг друга поедом едят, а он - задрать никого не смеет! На
    что похоже! А все Осел! Он, именно он мудрит, он эту канитель разводит!
    "Кто осла дивия быстра соделал? узы ему кто разрешил?" - вот об чем нужно
    бы ему всечасно помнить, а он об "правах" мычит! "Действуйте по
    пристойности!" - ах!
     Долго он таким образом лапу сосал и даже настоящим образом в управление
    вверенной ему трущобой не вступал. Пробовал он однажды об себе "по
    пристойности" заявить, влез на самую высокую сосну и оттуда не своим
    голосом рявкнул, но и от этого пользы не вышло. Лесная сволочь, давно не
    видя злодейств, до того обнаглела, что, услышавши его рев, только молвила:
    "Чу, Мишка ревет! гляди, что лапу во сне прокусил!" С тем и отъехал
    Топтыгин 3-й опять в берлогу...
     Но повторяю: он был медведь умный и не затем в берлогу залег, чтобы в
    бесплодных сетованиях изнывать, а затем, чтоб до чего-нибудь настоящего
    додуматься.
     И додумался.
     Дело в том, что, покуда он лежал, в лесу все само собой установленным
    порядком шло. Порядок этот, конечно, нельзя было назвать вполне
    "благополучным", но ведь задача воеводства совсем не в том состоит, чтобы
    достигать какого-то мечтательного благополучия, а в том, чтобы исстари
    заведенный порядок (хотя бы и неблагополучный) от повреждений оберегать и
    ограждать. И не в том, чтобы какие-то большие, средние или малые
    злодейства устраивать, а довольствоваться злодействами "натуральными".
    Ежели исстари повелось, что волки с зайцев шкуру дерут, а коршуны и совы
    ворон ощипывают, то, хотя в таком "порядке" ничего благополучного нет, но
    так как это все-таки "порядок" - стало быть, и следует признать его за
    таковой. А ежели при этом ни зайцы, ни вороны не только не ропщут, но
    продолжают плодиться и населять землю, то это значит, что "порядок" не
    выходит из определенных ему искони границ. Неужели и этих "натуральных"
    злодейств недостаточно?
     В данном случае все именно так происходило. Ни разу лес не изменил той
    физиономии, которая ему приличествовала. И днем и ночью он гремел
    миллионами голосов, из которых одни представляли агонизирующий вопль,
    другие - победный клик. И наружные формы, и звуки, и светотени, и состав
    населения - все представлялось неизменным, как бы застывшим. Словом
    сказать, это был порядок, до такой степени установившийся и прочный, что
    при виде его даже самому лютому, рьяному воеводе не могла прийти в голову
    мысль о каких-либо увенчательных злодействах, да еще "под личною вашего
    степенства ответственностью".
     Таким образом, перед умственным взором Топтыгина 3-го вдруг выросла
    целая теория неблагополучного благополучия. Выросла со всеми подробностями
    и даже с готовой проверкой на практике. И вспомнилось ему, как однажды, в
    дружеской беседе. Осел говорил:
     - Об каких это вы все злодействах допрашиваете? Главное в нашем ремесле
    - это: laissez passer, laissez faire! [позволять, не мешать! (фр.),
    предоставление со стороны государства полной свободы действий частному
    предпринимательству]] Или, по-русски выражаясь: "Дурак на дураке сидит и
    дураком погоняет!" Вот вам. Если вы, мой друг, станете этого правила
    держаться, то и злодейство само собой сделается, и все у вас будет
    обстоять благополучно!
     Так оно именно по его и выходит. Надо только сидеть и радоваться, что
    дурак дурака дураком погоняет, а все остальное приложится.
     - Я даже не понимаю, зачем воевод посылают! ведь и без них... -
    слиберальничал было майор, но, вспомнив о присвоенном ему содержании,
    замял нескромную мысль: ничего, ничего, молчание... [цитата из "Записок
    сумасшедшего" Н.В.Гоголя (1835)]
     С этими словами он перевернулся на другой бок и решился выходить из
    берлоги только для получения присвоенного содержания. И затем все пошло в
    лесу как по маслу. Майор спал, а мужики приносили поросят, кур, меду и
    даже сивухи, и складывали свои дани у входа в берлогу. В указанные часы
    майор просыпался, выходил из берлоги и жрал.
     Таким образом пролежал Топтыгин 3-й в берлоге многие годы. И так как
    неблагополучные, но вожделенные лесные порядки ни разу в это время
    нарушены не были и так как никаких при этом злодейств, кроме
    "натуральных", не производилось, то и Лев не оставил его милостью. Сначала
    произвел в подполковники, потом в полковники и наконец...
     Но тут явились в трущобу мужики-лукаши, и вышел Топтыгин 3-й из берлоги
    в поле. И постигла его участь всех пушных зверей.
    
     1884
    

    

предыдущее  следующее



 
Copyright © 2010
rus-skazki.com (карта сайта)